Последнюю фразу он произнес мрачным тоном, внимательно обследуя пыльную бутылку — даже подошел с ней к столу в центре комнаты и поднес к свету, — потом налил бренди в оба стакана и взял сифон. Когда я отказался от содовой, судья добавил ее себе и вернулся с обоими стаканами.

— Я хотел еще кое о чем спросить вас.

— Насчет книги?

— Нет. Забудьте о книге. Это было всего лишь… что-то вроде утешения. Мне дали понять, — судья понизил голос, — что после нашей прошлой встречи вы участвовали в некоторых необычных делах. Я имею в виду полицейскую работу…

Я засмеялся:

— Только в качестве наблюдателя, сэр.

— Полицейскую работу, — повторил он, — совместно с этим человеком… как его имя?

— Банколен.

— Глава парижской полиции. — Несколько секунд судья Куэйл молча смотрел на свой бокал, потом его глаза с красными ободками забегали по комнате и словно остекленели, задержавшись на статуе.

— Ну, сэр?

— Я бы хотел с ним познакомиться. — Он сделал большой глоток. Его рука дрожала. — Меня пытаются напугать до смерти, но я им не позволю. Слушайте!..

Даже его нижняя губа вздрагивала. Худощавая фигура в черном как будто вибрировала в колеблющемся свете. Я видел, что он теряет самообладание, и сам начал испытывать скверное ощущение человека, сидящего в автомобиле, который заносит и с которым нет возможности справиться. На лбу судьи выступили капельки пота, а челюсть отвисла, как у мертвеца.

— Ради бога, судья Куэйл… — начал я.

Это привело его в чувство. Он вернулся к креслу и плюхнулся в него.

— Я боюсь… боюсь, что вы не поймете. Они все против меня. Никогда не думал, что мои дети могут стать такими. — Судья говорил высоким пронзительным голосом сварливого старика. — В доме нет мира… А я-то воображал, как состарюсь со своими детьми… — Голос перешел в шепот. — Большой стол, накрытый для гостей… Все смеются… Так бывало при моем отце… Внуки… Рождественская елка… Мальчики приходят ко мне за советом… Но боюсь, они ни во что не ставят их старого отца.