Я заерзал на стуле. Судья не утратил проницательности — должно быть, он угадал мои мысли и мрачно улыбнулся:

— Не поймите меня превратно. Я не говорю о моральных ценностях, хотя, по-видимому, они также исчезли. Но существуют некоторые природные факты, сэр, настолько известные, что о них незачем напоминать на каждой странице… — Он покраснел — спокойствие вновь покинуло его. — Честное слово, сэр, они не столько сердят меня, сколько озадачивают! Я хотел бы понять…

— Что именно?

— Все. То, что я читаю, что вижу, опрокидывает все стандарты с ног на голову. Я чувствую, что мир ускользает от меня. Больше ничто не кажется правдой. Я не имею в виду сексуальную мораль. Я достаточно долго пробыл в судейском кресле, чтобы познакомиться со всеми грязными ее сторонами задолго до того, как ваши шибко умные молодые авторы появились на свет. Я говорю о… — Он поднялся, судорожно сжимая и разжимая кулаки. — Раньше существовали какие-то ценности. Моя семья… я перестал ее понимать.

Что бы мы ни обсуждали, судья не мог удержаться от этой темы. Это был крик одиночества, в котором старик проводил дни в своей библиотеке. Какое-то время он оставался неподвижным, прислонившись к каминной полке. Мне было нечего сказать. Ему явно хотелось излить душу, обрести какую-то опору. Наконец он повернулся с кривой улыбкой:

— Я все еще пренебрегаю обязанностями хозяина. Но от этого всегда есть лекарство.

По другую сторону камина стоял старомодный резной книжный шкаф-стол. Отперев его, судья Куэйл достал бутылку и два стакана.

— Это настоящее бренди, какого вы теперь нигде не достанете. Видите печать на пробке? Ее поставил мой дед. С этим, по крайней мере, они ничего не могут сделать.